Отец и сын


Харитон Попов был в армии танкистом

Харитон Попов и его жена Дора вскоре после свадьбы в 1932 году. Харитон Гавриилович работал агрономом в селе Чермалык, а Феодора Георгиевна после окончания педагогического техникума послали в это греческое село директором школы. Там началась их почти шестидесятилетняя совместная жизнь.
7 ноября 1990 года. Председатель Верховного Совета РСФСР Борис Ельцин и председатель Моссовета Гавриил Попов на демонстрации на Красной площади

Вместо цветов – на могилу моего отца, который, как и все малоземельные крестьяне, цветы не жаловал.

14 июля ему исполнилось 100 лет

Иван Георгиевич Джуха поставил себе цель: написать серию книг, посвященных грекам СССР, которые погибли в годы репрессий, в ходе строительства сталинского социализма.
Уже вышли несколько томов из серии «Греческий мартиролог». Свой долг российского демократа и российского грека Иван Джуха выполняет, пытаясь собрать, спасти и сохранить то, что хотели бы забыть и затерять люди, которые думают, что можно воспитывать молодое поколение и строить новую Россию, скрывая и игнорируя уроки прошлого.
Книга Джухи абсолютно документальная. Она вся из свидетельств, устных и письменных. Работая над материалами, Иван Георгиевич обнаружил письмо моего отца генеральному прокурору СССР А.Я. Вышинскому с ходатайством о помиловании заключенного.
Честно говоря, я не поверил.
Во-первых, отец всегда был с советской властью. Он всем был обязан советской власти: учебой на рабфаке, в Тимирязевской академии, аспирантурой и всем остальным – от ученых степеней и званий до должности заведующего кафедрой политической экономии. И представить, что он сомневается в решениях власти, я просто не мог.
Во-вторых, отец был очень осторожный человек. Он даже дома, если начинались споры с мамой на острые темы политического характера, всегда переходил на греческий язык. Они с мамой сознательно не обучали нас, детей, греческому – чтобы секретничать от нас. И этот сверхосторожный человек пишет ходатайство за заключенного?!
В-третьих, обнаруженное письмо датировано февралем 1938 года. Разгар репрессий и арестов. Каждую ночь кого-нибудь увозят, а отец пишет жалобу на действия НКВД? Он что, не понимает, что одного намека из органов достаточно, чтобы и его, и маму выгнали из Тимирязевки, а то и «удостоили» бы чего-то пострашнее?
Ну, и наконец, семейная ситуация. Я родился в конце 1936 года. В 1938 году мама беременная, семья ждет второго ребенка. Отец и мать учатся в академии, живут в общежитии. От родителей – ни рубля, так как те сами еле выживали в «счастливых» сталинских колхозах. Отец преподает ради заработка в вечерних школах. Это единственный приработок. И времени вечно не хватает. Когда сочинять послания в прокуратуру?
В общем, я не поверил.

Вера
Но вот Иван Георгиевич прислал мне ксерокс. Сомнений нет: это письмо отца. От руки. Его почерк – корявый почерк левши. И ошибки его, характерные.
Да и фамилия человека, за которого ходатайствует отец, говорит, что это какой-то его родственник по линии матери.
Содержание заявления свидетельствует о том, что отец думал, и думал много.
Он предусмотрительно не жалуется ни на необоснованный арест, ни на приговор суда. Отец просит о помиловании, хотя логичнее было бы просить о пересмотре дела.
Далее – тоже умно – отец никого не обвиняет в том, что на его предыдущие заявления нет никаких ответов.
Почему все-таки отец писал эти заявления?
Исходными были три фундаментальные черты его характера: чувство справедливости, мужество и вера в советскую власть. Однако, чтобы писать ходатайство в разгар репрессий, рискуя собой, только что родившимся сыном и ожидаемым вторым ребенком, мало одного мужества. Мало самого сильного чувства справедливости. Тут нужна эта самая вера.
Сын безлошадного крестьянина-бедняка, сам батрачивший у состоятельных соседей-греков, отец считал советский социализм наиболее соответствующим интересам всех бедных.
Думаю, что на решение отца выступить за помилование повлиял и его личный опыт успешной борьбы за освобождение из тюрьмы моего деда.
Дед, служивший в 1905 году в Одессе во время восстания «Потемкина» и участвовавший в отказе солдат своей роты идти на подавление бунта, революцию 1917 года встретил с восторгом. Вначале сочувствовал левым эсерам, Марии Спиридоновой. Потом – крестьянскому анархо-коммунизму Нестора Махно в Гуляй-поле: оно находилось всего в сотне верст от его села. Но с провозглашением НЭПа стал на сторону большевиков. Избирался председателем сельсовета, сельской ячейки Рабкрина, руководителем крестьянских кооперативов.
Когда был объявлен курс на коллективизацию, дед понял, что это ликвидация не только и не столько кулаков, сколько самого крестьянства. Он сопротивлялся. Его сняли со всех постов, судили, посадили в тюрьму. Конфисковывать в бедняцком хозяйстве было нечего.
Отец был убежден в невиновности деда. Он писал статейки в местные газеты, был селькором. Отец воспользовался враждой газеты и местной власти. Газета «подала» арест деда как травлю селькора. Деда из тюрьмы освободили. А отец уверился, что советская власть – его власть, самая справедливая для бедняков и простых людей.
В деле есть отзыв из лагеря в бухте Нагаева (Колыма) от начальника лагеря. В нем он пишет, что осужденный на 9 лет заключенный Федор Скударь (тот самый, за которого ходатайствовал отец) работает хорошо, ударник, посещает политзанятия, в хороших отношениях с другими заключенными, чистоплотен, дисциплинирован, уживчив. Поэтому ему уже сократили срок – на целых… 92 дня.
Конечно, заключенного после ходатайства отца не помиловали. Более того, на всякий случай избавились от арестанта, которым интересуется Москва. И к делу подколота справка о том, что заключенный скончался от крупозного воспаления легких в лагерной больнице…
Отец был уверен, что сосед невиновен. Но власть считает – виновен. Значит и он, отец, в ее глазах попадает под подозрения как защитник ее врага. Он понимал всю опасность возникшей ситуации. Надо было делать выводы.
Он помнил, какие выводы сделал освобожденный из тюрьмы мой дед. Дед всю семью буквально «разогнал» из села. Старший сын отправился на Черноморский флот. Другой – на завод в Мариуполь. Еще один – тоже на флот. Дочь – в университет в Ленинград. Отца дед отправил учиться в Тимирязевку.
Оценив опасность, отец отказался и от аспирантуры, и от вариантов остаться работать в Москве. На родину ехать еще опаснее. Отец попросил направить его работать… в Сибирь.
Это был, как я теперь понимаю, лучший вариант. Отца послали работать на Алтай. Это спасло и его, и нашу семью. А я на всю жизнь перестал бояться Сибири и полюбил ее так же, как две другие «опоры» в моей жизни: Дон и Москву.
Верить по-старому в советскую власть отец уже не мог. Сомневаться во власти – тоже не мог. И он изобрел такую схему. Есть социализм и советская власть как теория. И есть реальная советская система, которая может и отклоняться от модели и даже совершать ошибки.

Разочарование
И меня отец настойчиво учил различать «идеал» и «реальность». Ты – сын и внук бедняка, ты сын трудового народа. Советская власть – твоя. А с отклонениями – борись.
С отцовской моделью двух социализмов – теоретического, то есть правильного и идеального, и реального, требующего улучшений и «очистки», я жил долгие годы.
Но чем больше я углублялся в проблемы улучшения социализма, чем ближе я становился к «кухне верхов», чем успешнее шли мои личные дела, тем больше я ощущал недостаточность идеи «жить ради очищения социализма».
Во-первых, отклонений становилось все больше и больше.
Во-вторых, я все больше понимал, что в этом есть логика. Я шел к идее, что «недостатки» социализма – это не свалка частностей, а нечто цельное. Потом я эту цельность назвал «Административной системой». В советское время еще нельзя было сказать «Государственно-бюрократический социализм».
В-третьих, эта система с годами все меньше думала об идеалах социализма, а прежде всего стремилась к достижению собственных целей. Чаще всего это были цели бюрократии и возглавлявшей аппарат номенклатуры.
Государственно-бюрократический социализм оказался менее эффективным с точки зрения того главного критерия развития, которому меня учили книги Маркса, Энгельса, Ленина – критерия роста производительных сил, прогресса науки и техники.
Реальный социализм ничего в области технического прогресса не создал. Телевизоры и стиральные машины, компьютеры и синтетика, новые лекарства и автомобили – все появилось за границей. Военная техника и гении нашей науки во многом «кормились» тем, что мы нашли и вывезли из побежденной Германии, а потом тем, что нашим шпионам удавалось украсть за рубежом.
Если даже власть брала правильный курс – на кукурузу, на химизацию, на мелиорацию, – то все обязательно делалось с перегибами, с чудовищно большими расходами, с разрушением окружающей среды, с созданием в центре и на местах гигантского бюрократического аппарата партии и государства.
Со всеми моими доводами отец был согласен. Но в его «счете» к власти на первом месте стояли растущая несправедливость реального социализма (все эти пайки, распределители и т.д.) и все более наглое вранье на каждом шагу.
А вот со вторым направлением моих выводов отец не соглашался. А выводы были следующие.
Если идейно чистый марксизм-ленинизм породил такой реальный социализм, то это не может быть какой-то случайностью. Надо в нем самом искать «почву» для искажений.
Но более важное состояло в другом. Анализируя теории социализма, я убеждался, что в них не было места техническому прогрессу. Упразднение частной собственности, отдельной семьи и государства уничтожало все стимулы совершенствования.
На мое замечание, что даже идеальный социализм ведет к застою, отец заявил: «Ну и что? Если так, то лучше умереть вместе со справедливым обществом, чем жить при несправедливом».
Я возражал. Если распределять по итогам труда – равенства не будет. Если распределять поровну – то получится несправедливо к тем, кто работает лучше.
А при полном коммунизме вообще никто не будет интересоваться ни справедливостью, ни равенством, так как этот строй возможен только при превращении труда в первую жизненную необходимость, когда понятие «жить» будет означать «работать».
Значит, делал я вывод: для будущего надо думать о новой теории социализма. А в современном обществе ограничиться теми или иными мерами социалистического характера, реальными для нашего времени. Мои мысли все чаще обращались к социал-демократии.
Видя, что Горбачев стал захлебываться в своих попытках реформировать СССР, я принял решение выступить против советской номенклатуры и возглавляемой ею советской бюрократии, ее партии, ее советского социализма, ее советской власти.
Отец, конечно, читал мои статьи. Смотрел дискуссии по телевидению. Меня он никогда не отговаривал. Только когда меня избрали народным депутатом СССР, он сказал: «Страну, Россию, возможно, вы и спасете. А вот деньги трудовому человеку вы сможете платить приличные, как в Европе, только через десятки лет. Но каким бы приличным ни был этот заработок, бедных сравнение с доходами богатых будет раздражать. Народ выше всего ценит равенство и справедливость».
И еще один был разговор. Узнав, что я решил избираться мэром, он заметил: «Ты имеешь дело с коммунистами. Они никогда ни перед чем не остановятся». Я понял и ответил: «Я готов к любому варианту». Отец помолчал и добавил: «За сыновей не беспокойся. Пока я жив, я сделаю для Ирины и внуков все».
Я сказал: «Я остаюсь социалистом. Но я рву с советским вариантом социализма, с государственно-бюрократическим социализмом». Отец ответил: «Да, этот социализм изменил трудовому народу. Но с его противниками я пойти не могу. Я – крестьянин. Если один посев не уродился – надо сеять заново». Я возразил: «Говоря крестьянским языком, надо сначала выполоть все сорняки, убрать и сжечь ботву и солому, выкорчевать засохшие яблони, зарезать безнадежно больных животных. Пойти и на более сложные меры: заменить овес кукурузой и т.д. Всем этим и собираюсь заниматься».

Выбор
Советская номенклатура опередила нас. Мы еще не были готовы к работе, а она уже разрушила и СССР, и социализм. Ради перспективы уцелеть самой и навязать стране свой, номенклатурный выход из социализма.
Правда, она не решилась сразу создать «управляемую демократию», а воспользовалась прикрытием в виде олигархов, либералов, западников. Опыт езды на чужом горбу у нее был огромный: на лошади крестьянской революции против феодализма она «ввезла» в Россию диктатуру пролетариата. Благодаря Отечественной войне русского народа против Гитлера «присоединила» Восточную Европу. На освободительной антиколониальной революции пыталась захватить Азию, Латинскую Америку и Африку. Американским хлебом годами спасала одну из опор советской бюрократии – колхозный строй.
Народ заставили расплачиваться и за тупиковые итоги десятилетий бесконтрольного начальствования коммунистической бюрократии, и за то, что он посмел подняться на революцию 1989-1991 годов. На народ одна за другой начали обрушиваться – освобождение цен, обесценивание сбережений, ваучеры, захват собственности вчерашними советскими бюрократами с помощью освобожденных социализмом от всякой морали люмпен-интеллигентов, весь «демократизм» которых питался страстной, но совершенно нереальной при КПСС мечтой – попасть в ряды номенклатуры с ее зарплатами, распределителями, путевками, загранкомандировками, квартирами, дачами и прочими объектами жгучей зависти.
Отец переживал и страдал. Однако богатырский организм, выдержавший и голод коллективизации, и полуголодные годы студенчества, и войну, теперь сдал. Рак.
Я зашел к нему в палату. Смотрит мне в глаза: «Ну, что ты решил?»
Я понял, о чем он спрашивает. И ответил: «Я подал Ельцину заявление об отставке с поста мэра. Я буду бороться за народно-демократический вариант выхода из социализма».
Ничего не говоря, он слабеющей рукой погладил меня по голове. Так он всегда делал в детстве, когда мне предстояло что-то очень тяжелое. Жест всегда означал и одобрение, и веру в меня. Он лучше всех понимал, чего мне стоило это решение об отставке – оно было для меня не менее тяжелым, чем решение порвать с советским социализмом.
Он, конечно, не знал о моем разговоре с президентом. Я сказал Борису Николаевичу, что за годы совместной работы привык говорить ему всегда правду и очень ценю его готовность всегда ее выслушивать. Поэтому говорю прямо: «Я не могу и не хочу работать мэром при принятом курсе реформ». Ельцин сказал: «Да. Гайдар тоже говорит: или я, или Попов». Я ответил: «Егор Тимурович грамотный экономист. Он знает, что мои кейнсианство и социал-демократизм несовместимы с его монетаризмом и либерализмом».
Ельцин спросил: «Что предлагаете вы?» – «Прежде всего надо сказать народу правду. Ни 500 дней, ни пяти месяцев, ни пяти лет не хватит, чтобы освободиться от военно-промышленного комплекса, от неспособных кормить страну колхозов и совхозов, от миллионов «ртов» чиновников. Надо прямо сказать, что предстоят 10-15 лет тяжелой и напряженной работы – с шестидневной рабочей неделей и восьмичасовым рабочим днем – по перестройке того военного завода, который представляет из себя наша экономика. Но власть должна делать все возможное, чтобы облегчить переход. Вот в Москве – с вашего одобрения – ведется бесплатная приватизация сферы торговли, обслуживания, жилья. Надо скорее ввести карточки с гарантированным для каждого минимумом потребления по низким ценам. Надо каждому желающему дать бесплатно на 50-100 лет по 15-20 соток хорошей земли. Я имею программу нового национального устройства России. Правда, ваш телохранитель Александр Васильевич называет все это «профессорскими бреднями Попова».
Ельцин: «А мне сулят уже к осени выйти из кризиса. Я в это особенно не верю. Я тоже знаю наш «военный завод». Но под правительство Гайдара США обещали мне 37 миллиардов долларов помощи. Как бы вы поступили на моем месте?» – «Я бы выбрал 37 миллиардов. Это много. Очень много. Это позволит быстрее, чем при моем пути, перестроить экономику и страну. Но я не верю в эти 37 миллиардов. В рыночной экономике могут помочь голодающим, но кто даст деньги потенциальному конкуренту?»
Ельцин сказал: «Я понимаю, что для вашей репутации громкий уход – самое подходящее. Но я бы просил вас не устраивать с вашей отставкой спектакль в духе Шеварднадзе. И еще: я бы просил вас поработать до лета – мне спокойнее за Москву, если вы будете тут в ближайшие критические месяцы зимы. Я обращаюсь с этими двумя просьбами, так как знаю вас».
Я попросил день на размышления. Я еще раз все продумал. Реформы Гайдара – это уже реформы. Это уже выход из социализма. Это плохой выход, точнее, это самый худший из возможных, но все же выход. И я не могу, даже зная более эффективный, более приемлемый для народа путь, начать борьбу с этим забрезжившим в конце туннеля светом против совсем еще слабой новой власти. И, позвонив Ельцину, сказал, что дату на моем заявлении пусть он проставит сам. Диспутов в связи с моей отставкой я устраивать не буду.
Отец прочел в газетах сообщение о моей отставке за пару дней до своей смерти. Уверен, это скрасило ему последние часы жизни. Он умирал, зная, что его сын хотя и порвал с советской властью, но остался верен выбору его и деда Гавриила.
14 июля 2010 года исполняется сто лет со дня рождения отца. Как и многие малоземельные крестьяне, цветов он не любил – ведь каждый клочок двора надо было засаживать тем, что кормило семью или домашний скот. Поэтому эти заметки – вместо цветов на его могилу.

 

Гавриил ПОПОВ

http://www.sovsekretno.ru/magazines/article/2562



martiolog

agoor

sae

novoros

kmv

tomsk

famous

filia

project1

greekru